Я набрала номер деверя в одиннадцать двадцать утра, сразу после того, как закрыла мастерскую на обед. Руки пахли льняным маслом и спиртом – весь день я возилась с шатровым комодом купчихи Зотовой 1882 года выпуска.
Комод этот был настолько рассохшийся, что казался старше меня раза в два, с накладками, которые отваливались при одном взгляде. Третью неделю склеивала его по ящичку – работа кропотливая, как вышивание гладью, только вместо ниток – мездровый клей. В общем, если бы реставрация была олимпийским видом спорта, я бы уже давно взяла золото и медали всех достоинств.
Сняла фартук, помыла руки и налила себе чай – чтобы хоть как-то согреться после холодного октября за окном.
Набрала Павла. Это мой деверь — человек с таким талантом затягивать дела, что мог бы ставить рекорды по марафону безделья.
– Паш, печать мне верни, пожалуйста.
На том конце слышу хмыканье и знакомый кашель — такой хитрый трюк Павла: когда он хочет выиграть время или избежать разговора, начинает кашлять так убедительно, что хочется предложить ему стакан воды и записаться к врачу вместе. Я этот кашель помню ещё с 1998 года: тогда он занял у Серёжи пять тысяч долларов на машину и тянул полтора года с возвратом денег.
Тогда тоже кашлял в трубку так же артистично.
– Верни печать! – говорю.
– Не суй нос не в свои дела! Всё оформляется!
Сиди спокойно!
– Полгода уже сижу!
– Ну значит ещё немного посиди.
И повесил трубку. Короткие гудки… Как в детективе: «Дело закрыто», но я-то знаю — оно только начинается.
Положила телефон на верстак рядом с лупой на длинной деревянной ручке — подарок Серёжи на двадцатилетие свадьбы из Суздаля.
Через эту лупу я разглядывала трещины лака и потёртости шпона; подделки отличала за три секунды. За 28 лет в реставрации глаз у меня натренировался отлично (а вот с живыми людьми — сложнее).
Муж умер в апреле — сердце подвело внезапно: вышел утром покурить на балкон и обратно не вернулся. Ему было пятьдесят два, мне сорок восемь.
У нас было ООО «Старовер» — маленькая реставрационная контора из шести человек: клиенты от Тутаева до Вологды, несколько музеев и даже заказ из Германии — секретер красного дерева прислали целиком разобранный на щепочки; собирали полгода.
Серёжа занимался бумагами и закупками материалов; я — руками. Я всегда руками.
Когда Серёжи не стало, Павел сам приехал: сел напротив меня на кухне так серьёзно, будто собирался молиться:
– Верочка, ты убитая горем!
Я разберусь со всем! Мне Серёжа всё показывал! Давай печать и учредительные документы — ты просто живи и работай!
Я документацию подтяну!
Я отдала печать… Я правда была убитая: не ела три недели подряд. Старшая дочь Соня взяла академический отпуск в Питере специально чтобы держать меня за руку.
Мы ходили по квартире, трогали вещи Серёжи — его бритву, очки и кружку с ёжиком (да-да), никто никого не утешал – просто трогали вещи.
А Павел всё это время занимался документами… И занимался полгода…
Стою теперь в мастерской перед лупой и комодом с отвалившейся накладкой; дождь размывает октябрьские листья за окном; думаю: а меня тут держат за дурочку?
Ну может быть… Двадцать восемь лет с одним мужчиной действительно немного отключают критическое мышление к его родне (это научный факт!). Павел был почти как брат: крестил Соню; на пятидесятилетие Серёжи привёз камчатскую икру в трехлитровой банке (кстати до сих пор та банка служит под соленья); когда маму хоронили – приехал из Костромы ночью и стоял рядом все три дня… Такого не забываешь!
Реставрация – это настоящее искусство терпения и мастерства, заслуживающее олимпийского золота.